Alexey Popovich

The article is a study and publication of autographs of two sermons by Metropolitan of Ryazan and Murom Stefan (Yavorsky) stored in the Russian State Historical Archive (RSHA). The sermons performed both didactic and panegyric functions: 1) sermon on the birthday of Peter the Great in 1709; 2) sermon in 1721 on the anniversary of victory in the Battle of Lesnaya. The work analyzes the ideological content of the works, identifies themes and topoi that combine these words with other sermons of author from the so-called “victorian cycle.” In both sermons, Yavorsky formulates the pro-state idea of “common good” (obshchaia pol’za) (a formula that replaced the idea of common wealth in the Petrine era, discusses the role of people representing different “ranks” in achieving the “common good,” finding in the military rank as a social ideal and a model of virtues, glorifies the sovereign and the state. The sermons published in the article are bright authorial publicistic statements and expand the understanding of Stefan Yavorsky as a writer.

В статье исследуются и впервые публикуются по автографам, хранящимся в Российском государственном историческом архиве (РГИА), две проповеди митрополита Рязанского и Муромского Стефана (Яворского), выполнявшие одновременно учительную и панегирическую функции: проповедь на день рождения государя Петра Алексеевича в 1709 г. и проповедь 1721 г. на годовщину победы в битве при Лесной. Проанализировано идейное содержание публикуемых сочинений, выявлены темы и топосы, объединяющие эти слова с другими проповедями автора из так называемого «викториального цикла». В той и другой проповеди Яворский формулирует прогосударственную идею «общей пользы» (формула, замещающая собой в Петровскую эпоху идею общего блага), рассуждает о роли в достижении «общей пользы» людей, представляющих разные «чины», находя в воинском чине общественный идеал и образец добродетелей, прославляет государя и государство. Оба текста представляют собой яркие авторские публицистические высказывания и дополняют представления о Стефане Яворском как писателе.

The article examines the formation of the rhetoric of martyrdom “for faith, tsar and fatherland” in the Russian polemical literature of the early modern period. The equating of fallen soldiers to martyrs was commonplace in the war stories of the era of the Tatar-Mongol invasion, but the secularization of the discourse of martyrdom begins in the period of state and imperial building. It manifests itself in the manipulative use of martyrdom for ideological purposes. The authors of the so-called “military sermons” from the turn of the 17th–18th centuries use patriotic state rhetoric and equate a soulsaving death for the Church, faith, and Russian land with death for representations of the common wealth: the fatherland, the state, the sovereign. The topoi of martyrdom is actualized in sermons addressed to the participants of the Russian-Turkish wars, while different authors (Symeon Polotsky, Karion Istomin, Ignatius Rimsky-Korsakov, Stefan Yavorsky and others) introduce the actual ideological content in their texts in different ways. Already in the Petrine era, panegyric texts include an independent secular patriotic rhetoric, in which readiness for martyrdom becomes a criterion of devotion to the fatherland and part of the new imperial-state mythology and ideology.

Исследуется формирование риторики мученической смерти «за веру, царя и отечество» в русской публицистике раннего Нового времени. Приравнивание погибших воинов к мученикам стало общим местом еще в воинских повестях эпохи татаро-монгольского нашествия, однако в период государственного и имперского строительства намечается секуляризация дискурса мученичества, выраженная в его манипулятивном использовании в идеологических целях. Наряду с обоснованием душеспасительной смерти за церковь, веру и Русскую землю авторами т.н. «лагерных проповедей» рубежа XVII–XVIII вв. используется патриотическая государственная риторика, приравнивающая к ней смерть за репрезентирующие общее благо отечество, государство, государя. Мученическая топика актуализируется в проповедях, адресованных участникам русско-турецких войн, при этом разные авторы (Симеон Полоцкий, Карион Истомин, Игнатий Римский-Корсаков, Стефан Яворский и др.) по-разному вводят в свои тексты актуальное идеологическое содержание. Уже в петровскую эпоху в текстах панегирического направления закрепляется самостоятельная светская патриотическая риторика, в которой готовность к мученической смерти становится критерием преданности отечеству и частью новой имперско-государственной мифологии и идеологии.

This article examines the specificity of late 17th century preachers’ employment of the topoi of sacrifice to a demon/idol/devil, which have their roots in biblical and Church Fathers’ denunciations of paganism. The article mostly focuses on sermons from the little-studied handwritten collection Statir, created by an unknown author in the Kama Region, and on sermons from the collection Spiritual Dinner (Rus. Obed Dushevnyi) by Simeon Polotsky. The works of Dimitry Rostovsky are also used to reconstruct the multidimensional context of polemics. These authors are united by their increased focus on contemporaneousness, and by their desire to offer the listener/reader by means of homilies an ideal of salvation (including ‘everyday martyrdom’), contrasting it with ‘sacrifice to idols’. The study identified sources of the topoi chosen by the authors: biblical books, the works of John Chrysostom, and sermons from the Didactic Gospel (1619) by Cyril Tranquillion-Stavrovetsky. The article shows that the circumstances which prompted the preachers to turn to these common places were the church schism and the increasing opposition of the church and state to superstition and other ‘pagan matters’. In the atmosphere of an age of change, scholars sought to combat sin through spiritual enlightenment of the flock, appealing to the inner world of man while avoiding unnecessary formalisation of their work by adapting topoi to current circumstances.

В статье анализируются особенности обращения проповедников конца XVII в. к топике жертвоприношения бесу/идолу/дьяволу, восходящей корнями к библейским и святоотеческим обличениям язычества. Основное внимание уделено проповедям из малоисследованного сборника «Статир», созданного неизвестным автором в Прикамье, а также поучениям из сборника «Обед душевный» Симеона Полоцкого. Для восстановления многомерного контекста обличения привлекаются также сочинения Димитрия Ростовского. Указанных авторов объединяет повышенное внимание к современности, стремление через учительную литературу предложить слушателю/читателю идеал спасения (в том числе «повседневное мученичество»), которому противопоставляется «идоложертвие». Определены конкретные источники выбранных авторами топосов: библейские книги, беседы Иоанна Златоуста, проповеди из «Евангелия учительного» (1619) Кирилла Транквиллиона-Ставровецкого. Показано, что обстоятельствами, побудившими проповедников обратиться к исследуемым «общим местам», стали церковный раскол и усиление противостояния Церкви и государства суевериям и другим «богомерзким делам». В атмосфере эпохи перемен книжники стремились бороться с грехами через духовное просвещение паствы, обращение к внутреннему миру человека, избегая излишней формализации своего труда, адаптируя топосы к актуальным обстоятельствам.

This publication includes a text of Stefan Yavorsky’s sermon (Moscow, 1709), timed to the 4th week of Great Lent. The sermon survives in the little studied collection of the author’s sermons in the Synod Manuscripts Collection of Russia State Historical Archive (St Petersburg). The publication is accompanied by an introduction, which systematizes scattered information about the author’s preaching heritage and describes the preacher’s work on the draft text (including numerous stylistic changes). Yavorsky used a traditional for this feast thematic key (Gospel reading 40) and devoted the sermon to the study of the actions of a deaf and dumb spirit, which prevents a man to repent of his sins in confession (atypical case for 17th century orthodox homiletics). In order to substantiate his concept and influence the listener, the writer provides various examples and arguments, structures the text accordingly and strives to make it entertaining, including through the addition of expressive baroque metaphors and allegories. The discovery of unknown sermons with non-panegyric content allows us to reconsider the stereotype about Yavorsky as a scholastic who mechanically combines ready-made examples in his texts.

Публикуется приуроченная к 4‑й неделе Великого поста проповедь митрополита Стефана (Яворского) (1709 г.), входящая в малоизученное собрание авторских проповедей из коллекции рукописей Синода РГИА. Публикация сопровождается введением, систематизирующим разрозненные сведения о проповедническом наследии автора, и характеристикой работы проповедника над черновым текстом (включая многочисленные стилистические правки). Оттолкнувшись от традиционного для этого праздника тематического ключа (евангельское 40‑е зачало), проповедник посвятил проповедь нетипичному для православной гомилетики XVII в. рассмотрению действий немого и глухого духа, препятствующего человеку каяться в своих грехах на исповеди. Для обоснования своей концепции и воздействия на слушателя сочинитель приводит разнообразные примеры и аргументы, соответствующим образом структурирует текст и стремится сделать его занимательным, в т. ч. через включение выразительных барочных метафор и аллегорий. Введение в научный оборот неизвестных ранее проповедей непанегирического содержания позволяет пересмотреть представления о Яворском как схоласте, механически соединяющем в своих текстах готовые примеры.

This article describes Old Believer polemics about sacrifice via self-immolation and other forms of ‘self-inflicted death’ between the late seventeenth and early eighteenth centuries. The main object of condemnation by the Russian state and church authorities was the Old Believer system of sacralising one’s own sufferings (the creation and distribution of related narratives, appeals to popular religiosity, and the veneration of new martyrs). The author examines Old Believer writings and decrees, admonitions, and texts created by the authorities as parts of one discursive field and concludes that rational methods for combating Old Believer martyrs were consolidated in the Petrine era at the conceptual level in order to preserve the taxable population. Feofan (Prokopovich) offered the most original explanation for the widespread Old Believer veneration of new martyrs by interpreting it as bliss at being ‘persecuted for righteousness’ (1722): this interpretation was the basis for his admonition On the Invalidity of Unauthorised Suffering. The active disciplinary intervention of the authorities in the sacrificial discourse and the misinterpretation of self-sacrifice that spread among the Old Believers led their leaders to speak of piety as an indispensable condition for salvation. The desire of various participants in the discourse to speak on this topic generated, if not to a specific “language”, then a whole set of experiences embodied in genetically different rhetoric.

Описывается полемика о старообрядческой жертвенности конца XVII – начала XVIII в., вызванная многочисленными случаями самосожжений и других вариантов «самогубительной смерти». Основным объектом обличений со стороны российской государственной и церковной власти была система сакрализации староверами собственных страданий: создание и распространение соответствующих нарративов, апелляция к народной религиозности и почитание новомучеников. Рассматривая разножанровые старообрядческие сочинения и созданные властью постановления, увещания и другие тексты, предназначенные для всенародного внимания, как части одного дискурсивного поля, автор приходит к выводу о закреплении в Петровскую эпоху рациональных методов борьбы со старообрядческими мучениками на понятийном уровне в рамках курса на сбережение податного населения. Наиболее оригинальные объяснения «бума» почитания старообрядцами новомучеников были предложены Феофаном Прокоповичем в толковании на блаженство изгнанных «правды ради» (1722), послужившем основой увещания «О недействительности самовольного страдания». Активное дисциплинарное вмешательство власти в жертвенный дискурс и превратное толкование самопожертвования, распространявшееся среди староверов, заставляли их лидеров высказываться о благочестии как непременном условии спасения. Стремление разных участников дискурса высказываться на эту тему породило если не особый язык, то целый набор переживаний, воплощенных в генетически различной риторике.

The literary topoi and allusions to the victim and sacrifice in the biblical and historical context at the same time played a great role for Andrey Kurbsky as a traditionalist and innovator writer in the embodiment of the complex author’s intention of the History of the Grand Prince of Moscow (the second half of the 16th century). The article notes that the writer distinguishes, as opposites, the axiology of sacrificial feat for power doer and persecuted heroes. The article reveals the diverse reception of the author’s interpretation by readers and scribes of History. Kurbsky’s contemporaries and readers of the late 17th — early 18th century had different attitudes toward Kurbsky’s definition of the personality of Ivan the Terrible who makes unrighteous victims and the characterization of people affected by him as new martyrs. The rich handwritten tradition of History, including as part of the Kurbsky Collections, contributed to the emergence of new reader’s interpretations based on literary topoi and allusions used by Kurbsky. The intellectuals of the ‘transitional’ period A.S. Matveev, Evfimy Chudovsky, A.I. Lyzlov, V.V. Golitsyn and others were involved in this process. Textological and typological comparisons of certain monuments and Kurbsky’s History contributed to a deeper understanding of the literary context of the time when the prince’s writings spread. The study also helped to determine which Kurbsky’s ideas about the victim and sacrifice remained relevant for members of different class groups, and which were leveled out and outdated in the text interpretation process.

Для Андрея Курбского как писателя-традиционалиста и новатора одновременно топика жертвы и аллюзии на жертвы в библейском и историческом контексте играли большую роль в воплощении сложного авторского замысла в «Истории о великом князе Московском» (вторая половина XVI в.). В статье фиксируется полярное разграничение писателем аксиологии жертвенного подвига для акторов власти и преследуемых героев. Обращение к дальнейшему восприятию произведений Курбского выявило также неоднозначную рецепцию его трактовки читателями и переписчиками. Современники и читатели конца XVII — начала XVIII вв. по-разному относились к определению Курбским личности Ивана Грозного как жестокого тирана, приносящего неправедные жертвы, и характеристике пострадавших от него людей как новомучеников. Богатая рукописная традиция «Истории», в том числе в составе Сборников Курбского, способствовала появлению новых читательских интерпретаций на основе литературной топики и аллюзий, использованных Курбским. К ней оказались причастны интеллектуалы «переходного» времени А.С. Матвеев, Евфимий Чудовский, А.И. Лызлов, В.В. Голицын и др. Ряд текстологических и типологических сопоставлений тех или иных памятников и «Истории» Курбского позволил глубже понять литературный контекст времени распространения сочинений опального князя и показать, какие грани идеи Курбского о жертве оставались актуальными для представителей разных сословных групп, а какие нивелировались и устаревали в процессе освоения текста.

The article is devoted to a little-known and underestimated monument of Russian Baroque poetry – the autobiographical work of John of Tobolsk (Maksymowicz) The Journey from Chernigov to Siberia (1711). The article defines the significant place of this text in the history of Russian literature of the Era of Change (17th–18th centuries) shows the organic interweaving in it of the experiences of a private person and the interests of the emerging empire. The combination of travelogue and biography traits, as well as elements of a lyrical and state-publicistic nature, was reflected in the artistic form of Journey, which was experimental for its time.

Статья посвящена малоизвестному и недооцененному памятнику поэзии русского барокко — автобиографическому сочинению Иоанна Тобольского (Максимовича) «Есть путник из Чернигова в Сибирь» (1711). В статье обозначено особое место этого текста в истории русской литературы эпохи перемен (XVII–XVIII веков); показано органическое переплетение в нем переживаний частного человека и интересов строящейся империи. Соединение черт травелога и биографии, а также элементов лирического и государственно-публицистического характера отразилось на экспериментальной для своего времени художественной форме «Путника».

The article describes the main strategies of artistic perception of the idea of sacrifice for the faith by the Old Believers of the 18th century. The article shows that the traditional methods of describing martyrdom borrowed from previous literature occupy an important place in the creation of martyries and other similar texts dedicated to Old Believer sacrifice. Also, the study reveals a commonality of some figurative series and characteristics with the mental context of the early modern period, which was characterized by a secularized approach to the topic of the sacrifice. Describing the similarities and differences in the perception of the sacrifice for the faith as self-identity is the most important task of further research.

В статье описываются основные стратегии художественного восприятия старообрядцами XVIII в. идеи жертвы за веру. Показано, что значительное место в создании мартириев и других подобных текстов, посвященных старообрядческой жертвенности, занимают традиционные приемы описания мученических страданий, заимствованные из предшествующей книжности. В то же время выявлена общность некоторых образных рядов и характеристик с ментальным контекстом раннего Нового времени, которому было свойственно обращение к теме жертвы с секуляризованных позиций. Уточнение сходств и различий в восприятии жертвы за веру как самоидентичности — важнейшая задача последующих исследований.

The article explores changes in the use of the categories of victim and sacrifice in political literary artefacts in the second half of the 16th century: namely, the correspondence between Ivan the Terrible and Andrey Kurbsky and Kurbsky’s History of the Grand Prince of Moscow. The study shows that the writers of this time used the literary topoi of victim in a fundamentally different way to earlier authors in medieval Russia. The article defines the main means of poetics and rhetoric in the works of Ivan the Terrible and Andrey Kurbsky. The methods for updating the topoi of victim for both authors are similar. Each of them desacralizes a high Christian idea and uses it and a topos for subjective and, as a rule, ideological purposes. Such changes are possible due to the mixing of earthly (profane) and heavenly (sacred) logic when dealing with the categories of victim and sacrifice, which is typical for this time. If, for Kurbsky, the people killed by the tsar are new martyrs, then for Ivan the Terrible, they are justly punished traitors. The tsar believes that subjects should be ready to sacrifice their lives for him. Kurbsky does not deny the necessity of willingness to sacrifice, but he consistently proves that the tsar’s personality does not correspond to Christian ideas about the ideal monarch, so he convinces the reader of the possibility of confronting the tsar. At the same time, both authors characterize themselves as a person affected by the actions of the other and use the literary topoi of victim.

В статье исследованы изменения в представлении категорий жертвы и жертвенности в памятниках публицистики второй половины XVI в.: в переписке Ивана Грозного с Андреем Курбским и в «Истории о великом князе Московском» Курбского. Выявлено, что обращение писателей этого времени к литературной топике жертвы имеет принципиально иной характер по сравнению с предшествующей книжностью Древней Руси. В данном аспекте определены основные средства поэтики и риторики сочинений Грозного и Курбского. Приемы актуализации темы жертвы для обоих авторов носят схожий характер: каждому из них свойственна определенная десакрализация высокой христианской идеи и использование ее и связанной с ней топики в субъективных, как правило, идеологических целях. Подобные изменения становятся возможными вследствие характерного для того времени смешения земной (мирской) и небесной (сакральной) логики в обращении с категорией жертвы. Если для Курбского убитые царем люди являются новомучениками, то для самого Грозного это в первую очередь справедливо наказанные изменники. Царь убежден, что подданные должны быть готовы пожертвовать жизнью ради него и по его воле, Курбский же, не отрицая необходимость и готовность к жертве, последовательно доказывает несоответствие личности царя христианским представлениям об идеальном самодержце, тем самым убеждая читателя в возможности противостояния монарху. Оба автора при этом, характеризуя себя как лицо, пострадавшее от действий другого, используют литературную топику жертвы.

The article examines the tendencies of the secularization of the idea of sacrifice for faith, rooted in the Christian tradition, among the authors of the second half of the 16th – 17th centuries. Disgraced intellectuals, as well as representatives of spiritual and secular power, resorted to literary topics and allusions to sacrifice for faith, using the same techniques of positioning themselves or other subjects of this discourse as victims, incl. martyrs for their faith. The conflict with the authorities in the writings of Andrei Kurbsky and Patriarch Nikon, on the one hand, acquired an extremely sacred character, and on the other, both deliberately constructed a sacrificial self-identity in relation to the authorities. The article analyzes rhetorical methods of influencing the participants in military operations through the ideas of salvation and the acquisition of a martyr's crown and calls to sacrificial death for the state and the sovereign. In connection to the deep experience of church reform as a tragedy of faith, the perception of the victim as the most important component of self-identity is growing. Protopope Avvakum, through the creation of his "Life" and the experience of suffering for the faith, overcomes the actual confessional context of this idea, thus becoming a unique model for his contemporaries.

В статье исследуются тенденции секуляризации укорененной в христианской традиции идеи жертвы за веру у авторов второй половины XVI – XVII в. Опальные интеллектуалы, как и представители духовной и светской власти, прибегали к литературной топике и аллюзиям на жертву за веру, используя те же приемы позиционирования себя или иных субъектов данного дискурса как жертв, в т.ч. мучеников за веру. Конфликт с властью в сочинениях Андрея Курбского и патриарха Никона, с одной стороны, получал предельно сакральный характер, а с другой – оба намеренно конструировали жертвенную самоидентичность по отношению к власти. Анализируются риторические приемы воздействия власти на участников военных действий через идеи спасения и обретения мученического венца и призывы к жертвенной смерти за государство и государя. В связи с глубоким переживанием церковной реформы как трагедии веры усиливается восприятие жертвы как важнейшей составляющей самоидентичности. Протопоп Аввакум через создание своего «Жития» и переживание страданий за веру преодолевает собственно конфессиональный контекст использования этой идеи, став уникальным образцом для современников.

Доминантой, связывающей подданных и государство, в эпоху «собирания русских земель» становится политическое признание власти единого государя, требовавшее критерия преданности. Соответствующей этому критерию оказались идея жертвы (отразившаяся в самоидентичности жителей завоеванных земель: жертвой становятся вся земля и все люди, населяющие ее) и жертвенный пафос строительства государства. Трагическим воплощением конфликта между этими явлениями в летописных текстах, посвященных присоединению Новгорода и Пскова, были в полной мере испытаны политические решения Ивана III и Василия III. Литература находит возможности для преодолении народом роли жертвы через обращение в памятниках к теме жертвенности: ощущения подобного рода оказываются спасительными для жителей завоеванных земель, способствуют в летописном пространстве примирению с государством, оправдывая необходимость служения ему. Но в то же время литература не готова примириться с образом государства как «ветхозаветного кумира», требующего жертв и бессознательного поклонения. В своей кажущейся увлеченности пафосом государственности авторы отражают самые разнородные позиции, хотя и стремятся сгладить противоречия благополучным разрешением конфликтов и риторикой восхваления.

Статья посвящена выявлению семантики понятия «жертва» и формированию его топики в памятниках древнерусской литературы XI–XIV веков. Исследование основано на материале разножанровых текстов и произведений; в результате анализа языковых данных и образных рядов описывается возникновение в литературе конфликта между греховной «внешней» жертвой и спасительной «внутренней» жертвенностью. Отдельно рассмотрена специфика образного воплощения жертвы в памятниках Борисоглебского цикла, отмечена особенность поэтики, заключающаяся в «ритуализации» художественного языка для описания жертвенного подвига, что свидетельствует об этапе перехода, ведущего к дальнейшему изменению коннотаций и семантического наполнения топоса жертвы.

В статье исследуется жертвенный топос в «Житии» Стефана Пермского. Обращение к указанному топосу предстает одним из способов выражения авторской позиции Епифания Премудрого – писателя эпохи духовного объединения Руси. Топос находит идеальное воплощение в апостольском служении Стефана: в его духовном подвиге и готовности к самопожертвованию. Показано, что этим в «Житии» обусловлена специфика отношения Стефана к язычникам: особенно в провозглашении ненасильственного метода словесного убеждения. Обосновывается предположение, что одной из авторских задач было утверждение гуманистической установки по отношению и к другим «заблудшим» этого времени – еретикам, в частности стригольникам.

Древнерусская проповедь XI–XIII вв. преследовала цели просвещения новообращенных христиан. Не последнее место в своих сочинениях проповедники отводили объяснению различий между категориями жертвы и жертвенности. Показано, что топос жертвенности приходит на смену топосу жертвы, за счет чего в литературе происходит усложнение антропологической проблематики. Сопоставление реализаций одного топоса в текстах проповедей разных авторов и различных по тематике позволяет говорить о связи топоса с главной темой христианского спасения.

Статья посвящена определению места устойчивого сюжетно-мотивного комплекса «жертва/жертвенность» в произведениях древнерусской литературы с учетом характерной для него оппозиции «телесное (вещественное) ‒ святое (духовное)». Процесс перекодирования материальной жертвы в духовный акт самопожертвования отразился на текстах разных памятников XI‒XV вв.: к анализу были привлечены памятники Борисоглебского цикла, проповеди и послания Кирилла Туровского, «Слово о законе и благодати» Илариона, а также житие Стефана Пермского Епифания Премудрого. Автор показывает, насколько важным и продуктивным для вхождения Руси в сакральный культурный контекст было взаимодействие представлений о христианской жертвенности и языческой жертве.

В статье предлагается использовать подход, принятый при изучении истории эмоций к исследованию жертвенной модели поведения в памятниках Борисоглебского цикла XI‒XII вв. Формулируется специфика образного раскрытия эмоций в тексте, а также ставится вопрос о причинах эмоциональной и исторической обусловленности такого поведения.

В статье ставится задача комплексного анализа феномена кровопролития в текстах памятников Борисоглебского цикла. Культ первых значимых русских святых в своей семантике имеет спасительный модус, связанный с идеей непротивления старшему брату во имя Русской земли. Реализация данного содержания осуществлялась книжниками через обращение к теме жертвенного агнца и вольной смерти Христа. Важно, что в первых веках существования русской литературы сакральная идея кровопролития напрямую соотносилась с преступлением, возможным нарушением родового запрета – с одной стороны и языческим комплексом жертвоприношения – с другой.

В статье произведен сравнительный анализ разновременных текстов, принадлежащих традиции «похвальной» церковной литературы и связанных одной темой — жертвенной смерти царственного ребенка. На его основании выявляется глубинное семантическое родство текстов-похвал святым Борису и Глебу, Димитрию Угличскому и Алексию Николаевичу Романову. Предпринята также попытка проследить развитие жанра акафиста и сформулировать специфику реализации внутри него конкретного тематического комплекса.

Становление культа Бориса и Глеба рассматривается в контексте сосуществования язычества и христианства в Древней Руси. Ранние памятники Борисоглебского цикла выступают источником концептов, языческих в генезисе, подвергшихся переосмыслению в системе христианского культа и обновлению семантики.